Есть только две вещи, которые я люблю: одна вредит моей работе, а другой хватает на полчаса или на 15 минут. Иногда меньше.

Сижу на стуле уже неделю как. Он в соседней комнате, работает, иногда уезжает по делам. Я сижу, пытаясь заставить очнуться научное вдохновение. Как интересен мир! Мир никогда прежде не был более интересен. Разве что, когда длились долгие месяцы костанайского заточения, я играла в “цифры”, боялась подходить, чуть смеркалось, к калитке, курила тайком и по пол-сигареты, носила юбки до колена и совершенно не красилась. Потом было еще много чего, а потом появился Он.

Он воткнул мне в волосы перо и я поняла, что я его, что я буду идти за ним сквозь карагальник, пересекая Саяны, перебегая шумную автомагистраль Абакана, хоть до самой Западной Сибири. Мы видели живые травы, говорили с лисами, пили природу, пытались приручить ночь.

На одну бутылку мадеры у нас была, как и положено, одна вяленая на солнце Камчатки краснорыбица. Сейчас во время даже тихих застолий наш стол напоминает вываленный в кучу месячный провиант Той экспедиции. Иногда я, как хранительница хозяйственной палатки (которая, в общем-то, частично располагалась у моего спального мешка), доставала неучтенный хлеб, я выбирала самый свежий: пир есть пир. Мы говорили, молчали, пили из железных кружек, старались курить экономно. А сегодня же из оставшегося маскарпоне я сделала тирамису.

Вчера Он уснул под мои монотонные размышления о системе визуальных образов в голове, в которые и помещается вся прочитанная литература. Дуэли там происходят в одном и том же месте, мир Лермонтова помещается в мир, когда-то созданный Пушкиным. Чехов - в Лермонтова. Чехов - в Кафку. Леопольд Блум расширяет мир Тома Сойера. Захер-Мазох существует в одном мире с Де Садом. Декорации остаются теми же. Важны ли они?